Алгоритмы уже пишут песни, а слушателю зачастую все равно, кто именно находится по ту сторону трека. Индустрия движется к миру, где песня становится еще одним быстро производимым продуктом. На этом фоне интересно поговорить с человеком, который продолжает писать музыку самостоятельно. Чарли Шайтер – музыкант эпохи, в которой авторство приходится заново отстаивать.
Его второй альбом «Конвейер» говорит о стандартизации, современной культуре и человеке, который пытается не потерять себя внутри бесконечного потока информации.
При этом сам Чарли не противопоставляет себя современности: он находится внутри нее, работает с ней и наблюдает за ней. Когда вокруг становится все больше искусственно созданных голосов, важно услышать один – живой.
– Если вернуться к началу твоего пути, в какой момент ты понял, что музыка для тебя – это способ коммуникации?
– Думаю, эта история началась в раннем детстве, когда я обнаружил в квартире бабушки фортепиано. Родители начали замечать, что их двухлетний ребенок, не зная нот, подбирает мелодии из рекламы и телепередач. Пианино пришлось перевезти к нам домой. Помню, как оно гремело своими колесами на всю улицу.
Недавно я наткнулся на исследование, в котором говорилось, что, если ребенок осваивает музыкальный язык в период формирования речи, это может повлиять на развитие абсолютного слуха: способности сопоставлять любые окружающие звуки с конкретными нотами. Именно эта история произошла и со мной.
– Когда ты только начал заниматься музыкой, каким музыкантом ты хотел стать? Совпало ли это с тем, кем ты являешься сегодня?
– Вначале я обучался на пианиста. Мой педагог, Евгения Вильевна Доловова, превратила меня в юного победителя международных конкурсов, а затем заслуженный деятель искусств РФ – Мэри Симховна Лебензон пригласила меня на обучение в свой класс при Новосибирской консерватории им. Глинки. Но мой внутренний ребенок грезил о другом – о том, чтобы соединить композиторскую деятельность и вокал.
В то время я видел зал лишь в начале и в конце выступления. В разгар концерта – только черная крышка рояля и дрожащие от страха колени: «А вдруг я забуду произведение?».
При этом, пока домашние были на работе, я собирал у себя дворовых ребят, чтобы показать им свои песни. Дома был микрофон от DVD, а родители как раз подарили мне синтезатор. В последние годы, когда концерты с моим авторским проектом стали неотъемлемой частью моей профессии, я понимаю, что стал именно тем музыкантом, которым когда-то хотел быть.
– В твоей концертной деятельности случались неожиданные моменты?
– Чего только не происходило! Было выступление на плавучей сцене, во время которого оторвались тросы, и вся группа поплыла вниз по течению, оставив зрителей позади. Это был такой «поплывший» концерт.
Однажды мы приехали на частное мероприятие и только на месте узнали, что концерт будем играть в настоящей психиатрической больнице для медработников и их пациентов. Бывали случаи, особенно в ранние годы, когда происходили какие-то криминальные перестрелки, и нам приходилось эвакуироваться. И, конечно, таких ситуаций было множество.
– Есть ли музыка, которую ты любишь, но сам бы не стал исполнять?
– Мне безумно повезло, что помимо авторского проекта я большую часть жизни занимаюсь саунд-продюсированием и пишу музыку для других артистов. Иногда я понимаю, что какая-то песня мне не подходит, но при этом вижу в ней потенциал. Тогда я могу найти артиста, который его точно раскроет.
Например, я обожаю блюз, но есть музыканты, чьи вокальные данные в этом жанре органичнее: например, Александр Шторм, с которым мы работаем уже много лет. Недавно записывали песню с Татьяной Булановой, чей голос, без сомнения, украсит любой материал.
Это огромное счастье – быть не только артистом, но и автором, а также находить для своих песен талантливых исполнителей.
– Есть ли разница между Чарли в студии и на сцене?
– Безусловно, это два абсолютно разных человека. В первом случае это какой-то сумасшедший ученый: нелюдимый, сосредоточенный и зацикленный на мелких деталях. Напротив, на сцене я – открытый, яркий и агрессивный. Возможно, это уже и не человек вовсе, а кто-то из лесных духов: что-то между фавном и сатиром. Неслучайно яркий венок – один из частых элементов моего концертного образа.
– «Конвейер» – твой второй сольный альбом. Что ты сейчас умеешь как музыкант, чего не умел пять лет назад?
– Этот альбом мог выйти и раньше, но я рад, что он вышел именно сейчас, ведь за это время со мной произошло много важных событий: у меня было две звукозаписывающие компании – в Новосибирске и в Петербурге, я успел поработать с огромным количеством известных артистов, с государственными театрами, телевидением, а также обновить студийное оборудование. Произошел колоссальный рост в сфере саунд-продакшна и меня самого как саунд-продюсера.
– Почему именно «Конвейер»?
– Очень просто. Во-первых, наша жизнь – это непрерывная конвейерная лента из картинок и событий. Во-вторых, это лента ускользающего от нас прошлого. Мы все время куда-то бежим, с кем-то знакомимся, что-то теряем. А потом эти события превращаются в воспоминания, которые уже нельзя воспроизвести в исходном виде. Поэтому мне и нравится образ конвейера. Он одновременно и про движение, и про невозможность это движение остановить.
– Может быть, поэтому в твоих песнях кто-то постоянно куда-то едет, идет, улетает. Почему тебе нравится состояние, когда человек находится где-то между «здесь» и «там»?
– Скорее всего, это связано с текущим историческим периодом. Жизнь развивается настолько стремительно, что мы не всегда успеваем за ней. Поэтому все мы так или иначе находимся где-то между «здесь» и «там». Именно в таком состоянии человек начинает особенно внимательно смотреть на себя: когда старое уже закончилось, а новое ещё не стало привычным.
– А если этот бесконечный поток событий сегодня все больше формируется не только нами, но и технологиями? Если алгоритм может создавать музыку, изображения и даже имитировать человеческие эмоции, имеет ли для тебя значение, кто именно написал песню: живой человек или ИИ?
– Есть такое умное слово «симулякр». Это фактически ссылка на несуществующий источник. Социально приемлемый пример – это 3D-модель будущего дома. Строение существует лишь в виртуальной реальности, но люди уже могут представить, как будут в нем жить. Напротив, опасный пример симулякра – опубликованная новость о событии, которого никогда не было, что может вызвать волнения.
Если мы говорим о музыке, важно различать ее жанры и цели, которые она преследует. Нам абсолютно неважно, под влиянием чего композитор писал музыку для шоурумов, или о чем переживал автор треков для фитнес-тренировок. Такая музыка работает с нашей физиологией. Басы стимулируют нас на подвиги в кардио, а монотонный звук челесты, напротив, расслабляет в спа. В создании таких треков ИИ может быть незаменимым помощником.
Однако в музыке, работающей напрямую с нашими эмоциями, это уже неприемлемо.
Такая музыка прикидывается разговором по душам с человеком, которого никогда не существовало.
Неслучайно обложка альбома «Конвейер» нарочито выполнена в стилистике ИИ.
– Какую, по-твоему, человеческую способность невозможно автоматизировать?
– Субъективный опыт. Человек переживает его еще и с помощью эмоций, а не только с помощью логических умозаключений. Одни и те же ситуации в жизни двух людей приведут их к абсолютно разному опыту через несколько лет. Из этого формируются субъективные переживания. Мы можем наблюдать это даже на примере проживания тяжелых событий. Люди извлекают из них разные уроки. Поэтому наш эмоциональный, чувственный опыт всегда субъективен и индивидуален, и его невозможно автоматизировать.
– Бывало ли, что слушатели находили в твоих песнях смысл, которого ты туда не закладывал?
– Конечно, мой художественный язык можно сравнить со шкатулкой с двойным, а то и тройным дном. В песнях есть отсылки, цитаты, разные смысловые уровни. При этом я всегда против того, чтобы выдавать слушателю связку ключей. Мне кажется, гораздо интереснее, когда человек начинает находить в них что-то свое. Хорошо, если песня натолкнула на какие-то мысли, помогла пережить сложный период или стала даже терапией. Песни в какой-то момент начинают жить самостоятельно, обособляются и сами выбирают себе судьбу.
– Если представить, что человек через сто лет впервые услышит «Конвейер», что бы тебе хотелось, чтобы он почувствовал после последней песни?
– В моем альбоме каждая песня – отдельная глава, «скриншот» определенной эмоции. Человек, который слушает эту пластинку от и до, приближается к тому самому субъективному чувственному опыту, о котором я говорил ранее.
Поэтому человек, который услышит «Конвейер» через 100 лет, вряд ли сможет составить по ней детальный портрет времени. Но мне хотелось бы, чтобы он задумался о другом: когда-то существовал человек, который метался, рефлексировал, влюблялся, искал свое счастье и пытался разобраться в жизни точно так же, как и он.
Наверное, это и есть самое ценное, что искусство может сохранить через время: не эпоху, а человека внутри нее.
– Что бы тебе хотелось сказать в заключение разговора о пластинке «Конвейер»?
– Конвейер – это не столько пластинка про время и про то, как меняется мир, сколько альбом о том, как человек пытается сохранить себя внутри этих изменений. Потому живите в моменте, ведь моложе, чем сейчас, вы уже не будете!
Текст: Александр Дюбенков
Фото: Оля Кислая
